Фьорды, о которых забыли сказать

Лодка отошла от причала Хасаба в шесть утра, и через двадцать минут телефон перестал ловить сеть. Хозяин дау, старик по имени Салим, сказал, что это лучшая новость за день, и налил мне чаю с кардамоном. Вокруг поднимались стены из голого известняка, такого же цвета, как песок на пляже, только высотой в километр.

На карте Мусандам выглядит ошибкой чертёжника: кусочек Омана, отрезанный от страны территорией соседей. На него не ведёт ни одна железная дорога, а единственное шоссе вырублено в скале вдоль берега. Всё, что дальше Хасаба, живёт по воде: школьный катер, лодка с козами, лодка с генератором.¹

В Кумзаре живут около двух тысяч человек, и говорят они на языке, который не слышали нигде больше. В нём смешались персидский, арабский, португальский и хинди: следы всех, кто столетиями заходил в пролив. Учитель местной школы назвал мне слово «лодка» на трёх языках и засмеялся, когда я записала все три.

Летом, когда жара доходит до сорока пяти, половина деревни перебирается в Хасаб, а дома остаются открытыми. Запирать тут нечего и незачем: чужой здесь виден за час, пока его лодка идёт по бухте.

Лучшее, что можно сделать на Мусандаме, — договориться с рыбаком о ночёвке на борту. Это обойдётся примерно в девять тысяч рублей и ужин, который вы сами же поймаете. К закату вода в заливе становится цвета старой меди, потом темнеет сразу, и в ней вспыхивает свечение планктона: проводишь рукой — за пальцами тянется холодный зелёный след.

Утром приплыли дельфины. Салим даже не поднял головы: они приходят сюда завтракать каждый день, сказал он, и им тоже всё равно, кто на них смотрит. Обратно мы шли медленно, и когда у Хасаба телефон снова поймал сеть, я его выключила.